Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Верхний пост

Когда меня добавляют в друзья, мне НЕ приходит никаких уведомлений. Я могу ничего об этом не знать и никак не реагировать.
Подзамочных постов у меня нет, комментировать можно всем, так что никого это не ущемляет. Если для кого-то важно, чтобы я об этом знала, можно написать в личку.

Я добавляю в ленту тех, кто меня заинтересовал и кого я намерена читать несмотря на их ко мне отношение, и тех, кто пишет интересные комментарии. Журналы из первой группы по выяснении вопроса могут удаляться, а могут оставаться в ленте, я читаю не всех и не каждый день. Если вы у меня в друзьях и написали пост, не факт, что я его прочитаю в тот же самый день и даже не факт, что я его прочитаю вообще. Если вам важно мое мнение или мое мнение именно сейчас, пишите в личку.

Вы с маленькой буквы. Я считаю, что мы здесь не ведем переписку, а разговариваем, а при передаче разговорной речи Вы не пишется.

Вот и всё. Всегда добро пожаловать.

Военное обновление

Симмонс и Симонов

Автор: Елена Хаецкая

Два дня назад бросила "Друда" и прокляла его. Из-за убийства щенка. Потому что персонажу так понадобилось для саморазвития, ни по какой другой причине. Дальше без меня. Когда такое происходит (в принципе жестокое обращение с собаками), я просто и совершенно искренне теряю к персонажу всякий интерес. Он может дальше как-то развиваться, спасти старушку на пожаре и т.д., но мне он больше не интересен и автор может по этому поводу перестать тужиться. Нет, я понимаю, что Дэн Симмонс не бегает за мной с криком: "Дочитай книжку, там в финале интересненькое!", но теоретически автор именно с такой мыслью и пишет.
Вторая причина - это я бы, возможно, и преодолела, - это то, что книга какая-то бесконечная. 600 страниц нудного викторианского хоррора - и конца не предвидится. Еще 250 страниц топтания на месте и каких-то опиумных приключений в неинтересных пейзажах - и будет вам финал, мои терпеливые. Спасибо, до свидания, больше не могу.
Хотя поначалу шло довольно бодро, перевод нравится и все было как будто неплохо закручено.

Но вся бесполезность, бессмысленность, ненужность "Друда" вдруг стала очевидна, когда я взяла перечитывать "Живые и мертвые". Это был какой-то резкий, безжалостный удар по тому участку мозга, который отвечает за осмысленность.
Как ярко, как беспощадно высветилась разница между коммерческой литературой и литературой по-настоящему нужной! Между книгой, которая призвана развлекать скучающую благополучную публику, которая хочет пощекотать свой жирненький обывательский мозг несуществующими "ужасами", и книгой, которая была написана потому, что не могла не быть написана, которая создавалась по той же внутренней потребности - и автора, и читателя, - что и "Война и мир".
И, кстати, в самой стилистике, в структурной организации абзаца ("строфы") то и дело вижу отзвук "Войны и мира". Да, у Толстого фразы длиннее, у Симонова существенно короче, но способ построения предложения (нет боязни повтора ключевого слова) и, главное, способ исследования души человека-на-войне - один и тот же.

"Несмотря на полтора года службы в военной газете, он, в сущности, впервые в жизни приказывал сейчас другим по праву человека, у которого оказалось больше, чем у них, кубиков на петлицах. Красноармейцы один за другим попрыгали в кузов, последний замешкался. Товарищи стали подтягивать его вверх на руках, и Синцов только теперь увидел, что тот ранен; одна нога обута в сапог, а другая, разутая, вся в крови.
Синцов выскочил из кабины и приказал посадить раненого на свое место. Почувствовав, что его приказаний слушаются, он продолжал приказывать, а его слушались снова".

"Какие только слухи не бросали его за эти дни из горячего в холодное и обратно! Если верить одному только плохому, давно можно было бы спятить с ума. А если собирать в памяти только хорошее, то в конце концов пришлось бы ущипнуть себя за руку: да полно, почему же тогда я в госпитале, почему в Могилеве?..
Сначала Синцову казалось, что правда о войне где-то посередине. Но потом он понял, что и это не правда. И хорошее и плохое рассказывали разные люди. Но они заслуживали или не заслуживали доверия не по тому, о чем они рассказывали, а по тому, как рассказывали.
Все, кто был в госпитале, так или иначе прикоснулись к войне, иначе они бы не попали сюда. Но среди них было много людей, которые знали только одно - что немец несет смерть, но не знали второго - что немец сам смертен.
И наибольшего доверия среди всех остальных заслуживали те люди, которые знали и то и другое, которые убедились на собственном опыте, что немец тоже смертен. Что бы они ни рассказывали - хорошее или другое, за их словами всегда стояло это чувство, - это и была правда о войне".

Вот так мог бы написать Толстой. И это были крайне необходимые слова, именно поэтому они и были написаны.
Я как будто вышла на свет из каких-то мутных сумерек. Жалко времени, потраченного на Симмонса, но это был хороший урок.
https://haez.livejournal.com/3172158.html

С Луганском навсегда

В субботу, 17 апреля, Луганский информ-центр сообщил, что умер Олег Ивашов.
Кто помнит колыбельную Дранти про советскую милицию, вспомнит припев:
Баиньки-баиньки… Дурак! Не спи, мой маленький!
Постучится мусорок, скажет: «Я от Ивашова»,
А ты добрый и счастливый и не свяжешь слова.

Последние годы Олег Ивашов работал в Академии Матусовского. Когда я заходила в пресс-центр к Елене Заславской попить чаю и сваять очередную нетленку, за столом напротив сидел тот самый Ивашов, живая легенда луганской контр-культуры, основатель группы «Вороны клюют твои посевы, Джузеппе!», мусульманин и коммунист, поэт и занесенный на «Миротворец» публицист, преподаватель и человек с неугасающим интересом ко всему новому. Ивашов помогал нам с Леной сделать презентацию к тому выступлению на Акме-форуме 2020 года, которое до сих пор время от времени вспоминают впечатленные зрители. Ивашов с нашей подачи выступал на ФМО, и всегда это были резонансные темы и интересные обсуждения.
Мы ленивы и не любопытны. Всегда кажется, что времени еще много и хватит на всё. О настоящем месте Ивашова в луганской культурной жизни я узнала только после его смерти. Читайте текст Елены Заславской в память о нашем коллеге, удивительном человеке Олеге Ивашове:
http://oduvan.org/bez-rubriki/oleg-ivashov-hochu-dostich-verhnih-sloev-atmosferyi-i-vyiyti-v-otkryityiy-kosmos/

Швейцария: надписи и сувениры

Карамзин в 1789 году посетил швейцарский город Муртен, где каждый год 22 июня отмечают годовщину победы над бургундской армией в 1476 году:
«Проехав городок Муртен, кучер мой остановился и сказал мне: "Хотите ли видеть остатки наших неприятелей?" – "Где?" – "Здесь, на правой стороне дороги". – Я выскочил из кареты и увидел за железною решеткою огромную кучу костей человеческих.

Карл Дерзостный, герцог Бургундский, один из сильнейших европейских государей своего времени, бич человечества, ужас соседственных народов, но воин
храбрый, вознамерился в 1476 году покорить жителей Гельвеции и гордость независимых смирить железным скипетром тиранства. Двинулось его воинство, разноцветные знамена возвеялись, и земля застонала под тяжестию его огнестрельных орудий. Уже полки бургундские во многочисленных рядах расположились на берегах Муртенского озера, и Карл, завистливым оком взирая на тихие долины Гельвеция, именовал их своими. В один час {Посредством сигналов.} разнесся по всей Швейцарии слух о близости врагов, и миролюбивые пастухи, оставив хижины и стада свои, вооружились мгновенно секирами и копьями, соединились и при гласе труб, при гласе любви к отечеству, громко раздавшемся в сердцах их, с высоты холмов устремились на многочисленных неприятелей, подобно шумным рекам, с гор падающим. Громы Карловы загремели; но храбрые, непобедимые швейцары сквозь дым и мрак ворвались в ряды его воинства, и громы умолкли, и ряды исчезли под сокрушительною их рукою. Сам герцог в отчаянии бросился в озеро, и сильный конь вынес его на другой берег. Один верный служитель вместе с ним спасся, но Карл, обратив взор на поле сражения и видя гибель всех своих воинов, в исступлении бешенства застрелил его из пистолета, сказав: "Тебе ли одному оставаться?" – Победители собрали кости мертвых врагов и положили их близ дороги, где лежат они и поныне.

Я затрепетал, друзья мои, при сем плачевном виде нашей тленности. Швейцары! Неужели можете вы веселиться таким печальным трофеем? Бургундцы по человечеству были вам братья. Ах! Если бы, омочив слезами сии остатки тридцати тысяч несчастных, вы с благословением предали их земле и на месте победы своей соорудили черный монумент, вырезав на нем сии слова: "Здесь швейцары сражались за свое отечество, победили, но сожалели о побежденных", – тогда бы я похвалил вас в сердце своем. Сокройте, сокройте сей памятник варварства! Гордясь именем швейцара, не забывайте благороднейшего своего имени – имени человека!

Множество надписей читал я на стенах, которыми обведен сей открытый; гроб. Вы знаете одну из них, сочиненную Галлером… Сверх того, написаны тут тысячи имен и примечаний. Где не обнаруживается склонность человека к распространению бытия своего или слуха о нем? Для сего открывают новые земли; для сего путешественник пишет имя свое на гробе бургундцев. Многие в память того, что они посещали этот гроб, берут из него кости; я не хотел следовать их примеру».

Передача духовной энергии в инициационной практике

«Следующий пример подобного рода – египетский инициационный миф, описанный Плутархом в его трактате «Об Исиде и Осирисе» (357D— 358Е):
после долгих странствий, разыскав тело умершего Осириса, Исида погружает гроб на корабль и плывет к дому. «Едва оказавшись в безлюдных местах и оставшись одна, она раскрыла гроб и, прильнув [к мертвому Осирису] лицом к лицу, целовала его, обливаясь слезами». После этого Исида рождает ребенка Гарпократа, о котором Плутарх специально сообщает, что «у него была атрофирована нижняя часть тела».
Смысл этого свидетельства можно уяснить из сопоставления с текстом Васиштха-дхармасутры 2.5 (см. выше в тексте), согласно которому нижняя часть тела – вместилище физической «мужской силы», а верхняя –соответственно духовной. Гарпократ – духовный сын своих родителей, и это более всего подтверждается тем фактом, что Исида зачинает его от мертвого (т. е. ф и з и ч е с к и мертвого) Осириса.
Перед нами, конечно, не исторический эпизод, а сакральная мифологема, которая в условиях реального обряда определенным образом воспроизводилась (разыгрывалась) жрецами» (Семенцов, с. 28).

Кого выбирают любители поспать

Община в поздней республике находилась в страшном кризисе, который ощущался и в первые десятилетия империи. Община уже не играла прежней роли в жизни людей, и ей на смену приходят самые разные микрогруппы, в которые люди объединяются по интересам и по собственной воле.

Кнабе пишет, что «в Помпеях, как известно, за месяц до катастрофы, уничтожившей город, проходили выборы местных магистратов, и на стенах домов сохранились самые разнообразные избирательные призывав. Среди них очень немногие выражают пожелания отдельных лиц, подавляющее же большинство выглядит так:

«Гая Куспия Пансу предлагают в эдилы все мастера-ювелиры совокупно»
«Прошу вас – сделайте эдилом Треблия, его выдвигают кондитеры»
«Марка Голкония Приска и Гая Гавия Руфа предлагают в дуумвиры Феб со своими постоянными покупателями»». (Кнабе, Материалы к лекциям, с. 244)

Самая же необынчая предвыборная агитация выглядит следующим образом:
«Ватию предлагают в эдилы, объединившись, все любители поспать»
«Гая Юлия Полибия – в дуумвиры. Любитель ученых занятий, а вместе с ним булочник»

Современные райтеры не так конструируют идентичность. Интересно сравнить, в чем отличие.

Трансформация образа Леты в стихотворении Елены Заславской «Платоники. У берега Леты». 

Редактор «Одуванчика» Нина Ищенко приняла участие в 8-й Московской
международной Платоновской конференции, состоявшейся в Российском государственном гуманитарном университете 27 ноября 2020 г.

В докладе рассматривается трансформация образа Леты из диалога «Государство» в стихотворении Елены Заславской «Платоники. У берега Леты».

Платоники. У берега Леты

Любить и помнить — это удел живых.
Мертвые сраму не имут.
Смерть внезапна, будто удар под дых.
Сбивает с ног. Делает нас другими.

Помни меня, даже если придётся забыть.
Там, за чертой. Там, у самого края
Губы потрескались и пересох язык.
Но вот река. И вода у неё ледяная.

Иди, искупайся в этой реке.
Хлебни воды, как молока из крынки,
Почувствуй: тает на языке
Имя мое, как льдинка.

В речной песок оседают сны.
Все поглощает река забвенья,
Фантомный образ мой все ж фонит
В районе солнечного сплетенья.

Когда же остынет и этот след,
Ты выйдешь в мир, чтоб искать ответы:
Узнать, как любовь побеждает смерть!
А может, смерти и вовсе нету.
2020

Диалог «Государство» – один из самых сложных диалогов Платона. Важную роль в нем играет тема справедливого посмертного воздаяния, которая раскрывается и в рассуждениях персонажей, и в драматической ситуации самого диалога: беседа происходит перед поражением Афин в Пелопонесской войне и последовавшей за этим гражданской войной, в финале которой состоялась казнь Сократа.

Стихотворение современной русской поэтессы транслирует платоновский образ Леты – реки царства мертвых, которая дарует забвение от тревог, что особенно актуально в пору смут и гражданских войн. Однако если для Платона забвение – шаг на пути осуществления всемирной справедливости, то у Заславской тема справедливости и забвения трансформируется в тему любви и памяти. Итак, стихотворение «Платоники. У берега Леты» транслирует и одновременно трансформирует платоновский топос в горизонте платоновской и христианской мысли.

Скачать пдф по ссылке:
http://oduvan.org/chtivo/stati/transformatsiya-obraza-letyi-v-stihotvorenii-elenyi-zaslavskoy-platoniki-na-beregu-letyi/

Дионис, Тезей и Ариадна

Дионис был издавна связан с Критом. Как показывает Кереньи в книге «Дионис: прообраз неиссякаемой жизни», Дионис на Крите был Зевсом небесным и подземным, то есть Зевсом и Аидом, царил над живыми и особенно над мертвыми. Лабиринт, в котором Тезей нашел и победил Минотавра, это известный многим культурам символ смерти. Вряд ли создатели доброго советского мультика о Тезее думали о хтонической ипостаси Диониса, однако они сохранили эпизод о том, как Дионис отобрал Ариадну у Тезея, и сохранили тем самым память о древних и страшных ритуалах.

Мэри Рено не упустила изобразить такой вакхический ритуал в своем великолепной романе «Тезей». Именно после участия Ариадны в обряде дионисийской омофагии на Наксосе Тезей оставляет ее на острове. Сын Посейдона знает, что нарушил клятву, и будет за это наказан в царстве Аида, но как человек нового мира он не может сохранять у своего народа тот древний хтонический ужас, в котором Ариадна не видит ничего страшного и чувствует себя как дома. Окружающим Тезей объясняет свой поступок тем, что ему явился Дионис и потребовал оставить в покое его невесту, и это на самом деле правда.

Позднейшая рационалистическая трактовка этого союза Ариадны с Дионисом заключается в том, что Ариадна спилась от горя. Однако Дионис столько же связан с вином, сколько с раздиранием на части и пожиранием.

«Nemo» Елены Заславской: запретная любовь, запретная борьба, запретный город

Ольга Бодрухина

Как рождаются жемчужины? В раковину попадает достаточно крупная песчинка, осколок или даже рыбья косточка. Инородное тело причиняет хозяину огромное неудобство, и тот начинает обволакивать, окутывать ее собственным перламутром, слой за слоем. Застывая, слои формируют прекрасную жемчужину: в буквальном смысле, плод страсти и страдания. Так, порой, чувства и переживания, которые мы маркируем, как причиняющие боль, надежно сокрытые за плотными створками души, могут породить неописуемую красоту идеальной формы.

Произведение Заславской «Nemo» – это не просто редкий образец любовной лирики, романтизма и русской волшебной поэтической традиции. Это еще и многослойный, многообразный морской квест.

Главная героиня, русалка, сама по себе персонаж неоднозначный в прямом смысле – это существо раздвоенной природы, наполовину человек, наполовину – рыба. Сказки о русалочках создают контекст – они могут жить как в море, так и на суше, если обменяют у какой-нибудь колдуньи свой прекрасный голос на парочку не менее прекрасных ножек. Но, что делать, если нет больше никакой суши? Город, в котором живет русалочка, затонувший, а ее возлюбленный – даже не принц, а загадочный Nemo.

Nemo – обитатель другой реальности, а, значит, мы имеем дело с сюжетом невозможной, неравной, запретной любви. Это один из основных мировых сюжетов, как минимум, он чуть ли не обязателен в индийских сказках, пьесах и даже современном Болливуде. К нему относится не только любовь между представителями разных каст и верований, но и разных миров: реального и сказочного, либо натурального и духовного. Если русалочка – дитя моря, то назовем Nemo жителем земли:

«Когда же, Nemo,

Ты придешь на берег,

Что вынесет к твоим ногам прибой?»
Nemo не нужны превращения русалочки, не нужны жертвы, не нужны и стихи-посвящения. Он хочет оставаться анонимом, ибо понимает отстутствие будущего и опасность неравной любви. Поэтому, свой голос главная героиня использует не как разменную монету, а чтобы поведать свою историю фавну Марсию:

«Седой рапсод,

Бродяга-инфлюэнсер,

Я расскажу тебе историю свою».

Мы знаем, что рапсоды – это странствующие певцы, бродяги, словом, номады. О Марсии будет немного позже, а пока стоит обратится к кочевому мотиву поэмы, проходящем через все произведение нитью, на которую нанизываются жемчужины. И не только потому, что через образ моря в «Nemo» проступает бескрайняя степь, чудесные луга и Дикое поле. В общем-то, разницы между морем и степью нет: и то, и другое – необъятный и неконтролируемый простор. Тут мы вытаскиваем и обтираем пыльцу с концепций Делеза-Гватари о типах пространства (шутка, у нас они обычно не успевают запылиться).

Вышеупомянутые море-поле относятся к так называемым гладким пространствам. Это не значит, что море гладкое и безмятежное, отнюдь. Гладкое – это непрерывная вариация, развитие формы, слияние гармонии и мелодии ради извлечения чисто ритмических значимостей. Морская модель – так в «Тысяча плато» характеризуется этот тип пространства. Именно оно есть прибежище пиратов, рапсодов, кочевников. В гладком больше всего свободы и коммуникаций, можно плыть в любом направлении, и, при этом, всегда находится на своем месте. Оно в большей мере заполнено событиями или этовостями, нежели оформленными и воспринимаемыми вещами. А кочевники таковые именно потому, что они не движутся, не мигрируют, удерживая гладкое пространство, которое отказываются покидать.

Город, в противовес морю, относится к так называемым рифленым пространствам. Они характеризуются оседлостью и некой стабильностью. Но затопленный город из поэмы, Луганжелес – место, где одновременно сосуществуют оба пространства. Он – не граница и не столица, а нечто на пересечении границ. Грубо говоря, если у кочевников, сатиров и русалок есть города, то Луганжелес один из них. Словом, место действия поэмы происходит в номадической топологии постмодерна:

«Наш город давно под водою.

Город-легенда, миф.

Кто же его придумал?

Жив он или погиб?»

Причем, особенность обоих пространств, что они взаимонакладываются, чередуются, переходят друг в друга. Только в истории это занимает века, а в мифе это время между набегом волн. И необузданное море, и дикое поле – это простор. Это слово не имеет эквивалента в западноевропейских языках (потому что у них достаточно зарифленая реальность), простор происходит от древнего санскритского prastara – плоскость. Как утверждает технотеолог М.Куртов: «никто не может контролировать простор, море это тот простор, на который нет контроля».

Наконец, море – вода. Это жидкий кристалл, но она совершеннее кремния, ее резерв памяти не ограничен структурой. Случившееся затопление города новой данностью рождает новые смыслы (флибустьеры, жрецы), связи (гладкие, горизонтальные), средства коммуникации (телефон-ракушка).

В «Nemo» само волшебство и чудесные гаджеты, например, ракушка и рог единорога, противостоят технологиям извне:

«Из рога единорога

Хорошая выйдет пушка.

Ею можно на мушку

Любого

Киборга или Дрона.»

Оружие в степях исключительно магическое, а не электронное и металлическое. Мир же вне мифа — технократический мир, несет ужас и смерть:

«Над головой,

Будто черные вороны

Черные дроны летают,

Чертовы роботы,

Новые вестники,

Горя валькирии!

Что вы несете нам

На электронном носителе?»

В морской модели, в отличие от оседлой, Военная Машина не имеет своей целью войну и производство оружия массового поражения. Война здесь существует как средство для предотвращения возникновения «органов власти» и централизованного насилия. Даже воины в мифологическом гладком пространстве названы «жрецами». Они не солдаты, но служители Камнеликой Богородицы:

«Я вглядываюсь в линию горизонта

Рядом со мною жрец, позывной – Скиф.»

Еще один интересный объект гладкого пространства – курган. Он проступает со дна в поэме, как субмарина с мертвым экипажем:

«Спит подводная лодка кургана –

Субмарина полная мертвецов.»

По сути, кочевники создавали курганы не только как индивидуальные гробницы, но и как братские могилы. Курганы всегда охранялись идолами – скифскими или половецкими бабами. Те, которые держали в руках младенцев, назывались Черными Мадоннами. По одной из версий, это образ Изиды с воскрешенным сыном Тамзуком. Подлодку же можно сравнить с ковчегом. Ковчег – символ жизни, а курган-субмарина – образ смерти. На самом деле, разница между ними тоже не большая, потому что и тот, и другой напоминают одновременно о начале и конце.

Марсий, которому поручено увековечить эту поэму – рапсод, таких называли «сшиватель песен». Вместо жезла, положенного рапсоду, у него в руках флейта. По легенде, Афина выкинула этот инструмент, так как не смогла овладеть искусством игры на нем. Говорят, причина была в том, что богиня постоянно смотрелась в зеркало. Марсий же стал мастером благодаря самоотдаче, он играл и пел нимфам и сказочным существам, а однажды вызвал на поединок самого Аполлона. Марсий – сатир, выступивший против бога. Это еще один символ неравной борьбы и отваги. Христианские моралисты считают Марсия воплощением гордыни. Однако, он даже избранный им инструмент считался «простонародным» – не то, что лира Аполлона. Флейта якобы вызывала низменные, «дионисийские» страсти, тогда как лира настраивала на возвышенный лад. То, что героиня доверяет свою историю Марсию, намекает на предпочтение фольклорному и языческому перед «элитарным» и божественным.

Все, что населяет гладкое пространство, постоянно проходит через метаморфозы. Марсий, проигравший состязание, был освежован Аполлоном. Однако, он был приобщен к богам, а содранная кожа символизировала внешнюю косную оболочку, сбросив которую рапсод обнажает свое истинное внутреннее бытие. Недаром в Риме и колониях на рынках стояли статуи Марсия, как эмблемы свободы. Русалочка способна на такую метаморфозу (возможность стать человеком благодаря любви) – но она встречает смерть, будучи «извлеченной» из своей мифической среды обитания. Быть пойманной на блесну (блесна как некая технология-уловка, обман), значит, что именно «природное» приводит ее в ловушку.

То, что в конце Елена раскрывает свое имя для Nemo, намекает на возможность воскрешения. Знать имя существа — значит, иметь над ним власть, способность вызывать его или ее когда угодно, обязывать говорить правду и т.д. Во множествах описаниий загробной жизни говорится, что мертвые не помнят своего имени. Русалочка остается жить в памяти моря, в песнях Марсия. Но, даже рапсоду она не выдает имя возлюбленного, навсегда защищая его жизнь и свободу:

«Ты будешь не узнан,

Не назван.

Мистер Никто. No name.»
http://zaslavskaja.com/2020/09/30/nemo-eleny-zaslavskoj-zapretnaya-lyubov-zapretnaya-borba-zapretnyj-gorod.html

Мифологема смерти в поэме Елены Заславской Nemo

Философские смыслы поэзии Елены Заславской обсудили в Луганске на заседании философского монтеневского общества 23 сентября 2020 года.

На сайте можно послушать доклад Нины Ищенко «Мифологема смерти в поэме Елены Заславской Nemo», вопросы после доклада и мнения участников по затронутым вопросам.
http://oduvan.org/nashi-proekty/fmo/mifologema-smerti-v-poeme-elenyi-zaslavskoy-nemo/