Нина (ninaofterdingen) wrote,
Нина
ninaofterdingen

Categories:

Суверенитет и сюзеренитет - проблема власти (II)

Оригинал взят у smirnoff_v в Суверенитет и сюзеренитет - проблема власти (II)
Начало тут

Мы привыкли оценивать социальный прогресс с исключительно положительной точки зрения, хотя стоило бы усомниться в этом, учитывая сколько восстаний и бунтов происходило против приходящих социальных изменений. В марксизме отрицательное отношение людей к изменениям вполне объясняется тем, что во-первых прогресс в рамках экономической формации есть движение по направлению ко все большему отчуждению людей друг от друга, от средств труда и от продукта своего труда, а во-вторых выгодополучателями от таких изменений, как минимум на ранних этапах, становится достаточно узкий круг людей, освоивших новые социальные практики. Таким образом, для основной массы населения процесс нерегулируемых социальных изменений приводит к нескончаемым страданиям и обостряет социальное напряжение в обществе. Карл Поланьи в своей работе «Великая трансформация…» обосновывает взгляд, что именно социальное регулирование, сдерживание темпов социальных изменений позволило Англии выжить в процессах трансформации рождения Нового времени, и одновременно слишком высокий темп социальных изменений погубил Испанию, как великую державу.

С марксистской точки зрения оправдание прогресса лежит исключительно в будущем, в том, что прогресс ведет к коммунизму – подлинной истории человечества.
В результате того, что власть в мире европейского феодализма не была в полной мере государственной властью, не управляла обществом, все тенденции, в том числе и самые разрушительные, развивались в этом обществе беспрепятственно. Даже тогда, когда в начале нового времени переоткрывается идея суверенитета, и государства начинают активнее вмешиваться, и это вмешательство решительным образом сдерживается идеологиями разделения властей, балансов и сдержек, «естественности» привычных общественных установлений – такая естественность получала легитимацию со стороны науки. При этом государство на Западе все равно оставалось недостаточно суверенным – т.е. в куда большей степени, чем в незападном мире было инструментом господствующих классов. Не удивительно, что когда Ленин писал о монархии в России, он заметил, что «классовый характер царской монархии нисколько не устраняет громадной независимости и самостоятельности царской власти» - а ведь речь идет о вестернизированной политической культуре РИ начала XX века. Впрочем, как я уже писал, и сама формулировка понятия «суверенитета» была однобокой, т.е. ставила акцент на внешнеполитическую независимость, а не независимость внутреннюю, независимость от интересов сословий, классов и фракций. Этот контекст господствует до сих пор, когда либерализм ратует за минимальное и безответственное государства. Странным образом минимальность государства остается лишь иллюзорной мечтой, а вот безответственность его не только провозглашается, но и реализуется на практике.

Именно вышеописанное качество европейского общества позволило Марксу увидеть и открыть материалистическое понимание истории на материале именно европейской истории. Это не значит, что неевропейская история не может быть понята материалистически, не подчиняется законам развития социума. Однако в неевропейской истории, и в первую очередь истории древней и средневековой, материалистическая подоплёка, экономические связи как базис общественного устройства, скрыты под паутиной личных связей и внеэкономических факторов, в результате чего требуется очень не простой и мудреный анализ для того, что бы обнаружить экономическую «подложку» социальных процессов в таком обществе. Европейская же история дает достаточно очевидные примеры, обосновывающие и подтверждающие материалистическое виденье истории.

Приведу пример из европейского средневековья. Позднее средневековье отличается большим количеством крестьянских бунтов и восстаний, однако это не были антифеодальные восстания.

Наоборот, крестьяне требовали вовсе не ликвидации таких отношений как таковых, а наоборот, возращения к отношениям классического феодализма. Дело в том, что все обязанности, платежи и т.д. крестьянства по отношению к феодалам регулировались не волюнтаристской волей феодала, а обычным правом, т.е. обычаями, как правило, записанными. Во Франции такие правовые документы назывались кутюмами. Все строго определено и зафиксировано, каждый денье или пенни, который виллан отдает господину, он отдает в соответствии с зафиксированной в кутюмах нормой. Нельзя сказать, что все эти повинности легки, вовсе нет. Крестьяне вели тяжелую жизнь, трудились от зари до зари, но «кому сейчас легко?», говаривал Жак-простак. Столетие за столетием крестьянин нес все те же повинности, и вся его классовая борьба заключалась в песнях о местном Робин Гуде, которые можно спеть в трактире в один из многочисленных религиозных праздников. Но проходит время, производительные силы развиваются, растут города, ширится денежный обмен, появляется протобуржуазия и вся система начинает шататься. Феодал уже не может жить на закрепленные обычаями платежи (ведь даже деньги меняют свою стоимость), пытается собирать больше и иначе. Он бы и рад по-старому, да не выходит. Существуют замечательные исследования, например, для Франции XII-XIII веков, демонстрирующие как нищают мелкие феодалы, как они уже не могут существовать со своего лена, и вынуждены служить королю (или иному крупному сеньору) сверх обязательных феодальных обязанностей за дополнительную оплату. Одновременно начинаются крестьянские бунты, и крестьян возмущает не эксплуатация, как таковая, а нарушение обычая. Зачастую повышение платежей в денежной форме, на котором настаивал феодал вовсе не было усилением эксплуатации. Просто те 4 денье, который крестьянин платил 100 лет назад, сегодня были равны 20 денье. Но попробуй объяснить крестьянам механизм инфляции? Впрочем, как правило, хуже становилось и тем и другим, и феодалам и крестьянам.
Классическое феодальное владение в структуре своих экономических отношений вовсе не включает в себя денежные платежи крестьян. Все подати и повинности исполнялись в натуральном виде. Например, основным видом такой феодальной повинности была барщина - отработка крестьян на земле феодала. Но в ситуации, когда и крестьянину было неудобно отрываться от своего (условно) участка в самое время сельскохозяйственных работ, и феодалу был неудобен работник, работающий с ленцой не на своей земле (что становилось все более значимым по мере совершенствования орудий труда и способов обработки земли), вопрос ликвидации барщины был только делом времени. Следствием такого положения вещей сделался с начала натуральный, потом и денежный выкуп феодальной повинности. В конце концов, феодалы всю свою землю сдали в аренду крестьянам, получая денежные платежи. Так же выкупались другие повинности, отвлекавшие крестьянина от его работы на своем участке, а так же доходные статьи, баналитеты, вроде монопольных прав на помол зерна, выпечку хлеба, или выжимку винограда.

Любопытен тот факт, что, с одной стороны, возможность замены различных натуральный повинностей и платежей связана с ростом денежного обращения, но с другой, именно рост денежного обращения, связанный с заменой натуральных платежей и привел к инфляции, разорившей мелкое дворянство.

Разоренное мелкое дворянство, как было сказано, устремилось на службу за жалованием. Война сделалась делом куда более дорогим, чем в классическую феодальную эпоху, ибо армиям пришлось платить. Более того, платить не только в военное, но и в мирное время. Нужда в средствах заставила увеличить столь же недешёвый государственный аппарат. Концентрация финансов в условиях монетарной экономики привела к концентрации власти, что имело следствием преодоление остатков политической феодальной раздробленности.

Одновременно монетизация крестьянских повинностей и передача посредством сдачи в аренду всей сельскохозяйственной земли крестьянам привела к зарождению рыночно-капиталистических отношений на земле. Арендаторами становились в основном зажиточные крестьяне, владевшие тягловым скотом, ибо только с его помощью можно было обработать существенно увеличившиеся участки земли, а их увеличивающиеся доходы в свою очередь еще усиливали социальное расслоение в деревне. Бедные крестьяне были не в состоянии вынести фискальную нагрузку (как мы помним, платежи из натуральных сделались денежными), и отвечали на это либо отходом на промыслы, надомным заработком в несельскохозяйственной сфере, либо и вовсе бегством в города, что в свою очередь послужило росту городов, разрушению стабильных цеховых отношений и зарождению отношений буржуазных.

Нужно понимать, что вот такие социальные изменения сопровождались массовыми страданиями людей – и дворян, у этих бедолаг доходило до того, что они реально недоедали, и такие феодальные права как право охоты из статусного права превратилось в источник выживания, и крестьян, которые, за исключением относительного меньшинства, превратившегося в крупных арендаторов – фермеров (бауэров), потеряв свои участки земли, сделались батраками или занимались деятельностью, не связанной с сельским хозяйством, а то и вовсе пополняли ряды бродяг и нищих. Вот это и есть «социальный прогресс».

Я описываю эту эволюцию потому, что в неевропейском царстве подобная «естественная» эволюция была сильно затруднена действиями власти. Правитель быстро бы обнаружил оскудение и военного сословия и сословия податного (а никакой феодальной лестницы с идеями «вассал моего вассала не мой вассал» там и быть не могло, ибо правитель - суверен) и полагал бы правом и обязанностью прервать подобную, в его глазах разрушительную эволюцию. Например, выкупать повинности было бы попросту запрещено и т.д. Конечно, спорить с объективными социально-экономическими процессами и государям – суверенам было непросто, но в меру сил они старались. Это и определило специфику истории не западного мира, а вернее сказать, просто по масштабам явлений, наоборот – специфику истории мира западного. Отличие в том, что не западная история есть в куда большей степени продукт свободной человеческой воли, перманентно сопротивляющейся объективным процессам, диктуемым материальной эволюцией. И поэтому Маркс мог появиться именно на Западе, создавая свою теорию на материале именно западной истории.
Сегодня мы опять встретились с этой коллизией. Всякие либертианцы (и дурачки, типа Розова), провозглашающие минимальное государство, думают, что они в этом деле первопроходцы. Им и в голову не приходит, что они идеализируют архитипичную для западного политического мышления модель. В эпоху модерна государство в Европе попыталось появиться и тут же европейские интеллектуалы отчаянно взвыли и принялись камлать на тему сдержек и противовесов. Хотя в полной мере появиться государству в Европе так и не удалось – оно не смогло стать надклассовым субъектом хотя бы в некоторой степени и сделалось в полном смысле инструментом подавления правящих классов. Занятно тут то, что опасность для своей приватной сферы эти граждане замечают исключительно со стороны государства – а никак со стороны других сограждан. В этом плане занимательна реакция русского человека, - человека государственной культуры, до того восхищавшегося западными идеями о правах индивидуума перед властью, когда он обнаружил реальное бесправие слабых перед сильными в отсутствии суверенного права и обязанности. После подавления парижского восстания 1848 г. Герцен писал в Москву: "Дай бог, чтобы русские взяли Париж, пора окончить эту тупую Европу..." и далее "Вам хочется Францию и Европу в противоположность России, так, как христианам хотелось рая - в противоположность земле... Неужели вы поверите в возможность такого военного деспотизма и рабства... если б нравы и понятия не делали его вперед возможным?..
Что всего страшнее, что ни один из французов не оскорблен тем, что делается".
Запад вообще не в состоянии теперь каким-либо способом возвратиться к по-настоящему суверенному государству: известные попытки выглядели как фашизм той или иной формы, как это было в годы германского и итальянского фашизма или эволюции современного фашизма в США.

Ну да ладно. В конечном счете, я хочу обратить внимание на модную сегодня идеологию борьбы с так называемым «государственным патернализмом». Раз за разом слышу от коллег призывы прекратить в той или иной сфере деятельность государственных органов, ибо это, де, является проявлением патернализма, а рассчитывать нужно только на себя. Тут и идеи об упразднении государственной пенсионной системы, - де если каждый будет знать, что только от него зависит размер его пенсии, то он сам будет инвестировать, дабы в старости получать доход. Тут и о частной медицине –если каждый будет знать, что о его здоровье никто не позаботится, - вернее сказать, позаботятся только за деньги, то люди будут не только много и старательно работать, но и усиленно беречь здоровье. Ну и другая, тому подобная ахинея.

Вздорность подобных взглядов очевидна даже в западном мире, где действия, направленные на обеспечение старости, получение медицинской страховки или выплат на образование для детей есть вовсе не результат рационального выбора, а следствие системы статусных позиций с комплексом обязательных признаков.
В рамках же не западной, и конкретно отечественной политической культуры подобные либертианские экзерсисы скорее вызывают вопрос, а зачем нам такое государство, которое отказывается от своих функций – при том, что численность бюрократического аппарата вовсе не сокращается, а растёт, и государство, отказываясь от своих обязанностей, вовсе не собирается снижать свои аппетиты. В рамках основополагающего политического мифа западной культуры минимальное государство обосновано тем, что естественный человек дик и враждебен другим, столь же диким людям, а задачей такого минимального государства является введение взаимной войны всех против всех в рамки «здоровой конкуренции». Однако отечественная политическая культура вовсе не базируется на столь необычной идее, и государство, прямо отказывающее своим гражданам в исполнении «естественных» обязанностей, выглядит в глазах народа государством больным и ненормальным.
Ответ достаточно тривиален, а именно причина лежит в системе господства капитала, которая требует максимального увеличения прибылей, в том числе и за счет минимизации расходов и затрат. В сфере общественных представлений эта нужда капитала выражается в принципиальном отказе элит от какой бы ни было ответственности перед обществом, от каких бы ни было обязательств перед ним. В своей существенной части идеологическая борьба сегодня, как, впрочем, и все надежды на В.В. Путина, сводятся к вопросу о том, как заставить элиты принять на себя хоть какие то обязательства перед обществом, и принципиальным нежеланием элит эти обязательства принимать. Я лично полагаю, что заставить элиты, вкусившие «свободы» от общества, пойти на ограничение этой «свободы», уже не получится. Их нужно удалять целиком, но до этого народ дойдет только в ситуации грядущих глубочайших и унизительных внешнеполитических поражений, которые, как я полагаю, неизбежны. А пока, в свете остатков эйфории «Крым наш», российские элитарии еще немало смогут распродать в свою пользу.
Subscribe

  • Миссия и эсхатология

    Излагается по книге Иванов С. А. Византийское миссионерство... М., 2003. Известная в христианстве сверхзадача миссионерства заключается в том, чтобы…

  • Миссионер и миссия

    Как пишет Иванов С. А. в книге о византийском миссионерстве, сам этот термин пришёл в греческий из латинского, и уже довольно поздно, когда…

  • Молчание века

    Хочу ещё раз напомнить о книге Иванов С. А. Византийское миссионерство: Можно ли сделать из "варвара" христианина? М., 2003. Аннотация на сайте…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment