September 11th, 2021

Диалектика идеализации и обесценивания

Очень рекомендую книгу Д. Г. Хрусталёва «Северные крестоносцы. Русь в борьбу за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII – XIII вв.», СПб, Евразия, 2009. Я только начала читать, и мне уже очень нравится.

Рассматривая предысторию утверждения ордена меченосцев в Прибалтике, автор пишет, до 1204 года новый орден вел себя прилично, братья отпускали пленных и не разоряли окрестности, движимые христианским великодушием. К тому же их было мало – все ехали в Палестину, где гремел славный Третий Крестовый поход против сарацин с участием Ричарда Львиное Сердце, Саладина и прочих героев легенд на следующую тысячу лет.

А после 1204 года, когда крестоносцы разграбили православный Константинополь, всем стало ясно, что главное в крестоносном движении – пограбить, а для этого можно не ехать так далеко. После 1204 года поток немцев в крестоносном войске явно перенаправляется с юга на север.

И разыгрывается архетипический сюжет русского фронтира. Богатый и сильный русский Полоцк не делает ничего, пока у него активно уводят зону влияния. Немцы там крестят дикие племена в католичество, строят фактории и замки – и всё с разрешения полоцкого князя.

Идеализация: да ничего страшного там не происходит, пусть строят, нам меньше работы.

Обесценивание: да кому нужна эта нищая Прибалтика, там всё равно ничего ценного нет.

А потом Александру Невскому приходится отбивать у меченосцев русский Псков и сражаться с ними на Чудском озере.

«Илиада» как фольклорное произведение

Одна из интереснейших находок этого лета – книга Л. Клейна «Расшифрованная “Илиада”»
https://www.twirpx.com/file/1459728/

Вопрос об авторстве «Илиады», гомеровский вопрос, разбил весь научный мир на унитаристов и плюралистов, которые спорят, написал обе поэмы один человек или несколько. Все аргументы уже приведены, и дискуссии движутся по кругу. Клейн предлагает решение на принципиально новом уровне: относится к «Илиаде» как к фольклорному произведению.
Хотя все знают, что «Илиада» много веков передавалась устно, подход к ее изучению основывался на принятом по умолчанию представлении о работе автора над письменным текстом: есть первоначальный единый текст, который при передаче тем или иным образом искажается. Доискаться до первоначального единого текста – значит решить все проблемы.

В фольклоре же нет единого подлинного текста. Текст создается заново при каждом исполнении. Вариации текста, которые допускает сказитель, позволяют судить как о его личных творческих предпочтениях, так и в гораздо большей степени о его аудитории, ее ценностях и нормах. Все варианты текста важны, никакой не должен отбрасываться, все они показывают, как сказители работают с текстами, что меняют ради новой аудитории, а какие вещи сохраняются неизменными во всех вариантах.

Такой же подход, кстати, применяет Я. Васильков к «Махабхарате», и показывает, что он основан на работах советских фольклористов, работающих с богатым материалом живых традиций разных этносов СССР. Теоретически обосновал этот подход П. Гринцер в 1970-е гг., на статье которого основан фольклорный поворот в изучении эпосов в англоязычных странах.

В книге Клейна об «Илиаде» есть несколько интересных моментов, на которых я хочу остановиться подробнее.

Агамемнон – царь Спарты

Агамемнон, верховных вождь коалиций ахейцев под Троей, неоднократно называется царем Микен. Однако в поэме сохраняются следы тесной связи Агамемнона со Спартой.
Во-первых, в Спарте царствует его брат Менелай, муж Елены Прекрасной. Бывает, что братья царствуют в разных царствах, но нужно помнить, что даже в историческое время Спартой правили два царя. Кроме того, как пишет Клейн, «бог Зевс почитался в разных местах под разными прозвищами, в Спарте под прозвищем Зевс Агамемнон.
В поздних поэмах Клитемнестра, вдова Агамемнона, предавшая его, и ее возлюбленный Эгист убили возвратившегося из Трои Агамемнона. Но царствуют они не в Микенах, а в Амиклах, близ Спарты.
Единственный сын Агамемнона Орест тоже царствует в Спарте, где женится на дочери Менелая.
В Спарте, по Геродоту, и могила Ореста (предание вынуждено объяснять эту странность перезахоронением).
Даже вестник Агамемнона Талфибий и тог получил в античное время святилище (героон) в Спарте, и род Талфибиев проживал в Спарте.
По Геродоту (VII, 134), в VI веке до н. э., когда во время Персидской войны Сиракузы заспорили со Спартой, кому надлежит главенствовать, спартанский посол воскликнул:
«Воистину горько восплакал бы Пелопид Агамемнон, узнай он, что Гелон и сиракузяне лишили спартанцев верховного начальства!»
С чего бы Агамемнону плакать на том свете из-за бесчестия Спарты, если на этом свете он был царем Микен (или повелителем Аргоса), а не Спарты? Плакать тогда уж было бы впору Менелаю! Кстати, в Спарте и позже правило одновременно два царя.
На границе Мессении со Спартой расположены те 7 городов, которые Агамемнон обещает в дар Ахиллу. Спарта в VII веке до н. э. вела захватнические Мессенские войны и захватила ее территорию. Вот во времена завоевания Мессении, т. е. в VII веке, Спарта действительно распоряжалась этими семью городами! Спарта, а не Микены».
Из всего этого Клейн делает вывод, что реальный Агамемнон был царем Спарты, а не Микен. В цари Микен он возведен посмертно певцами, желавшими повысить его престиж: ведь древние Микены прослыли самым сильным и славным городом ахейской Греции. Значит, руководитель коалиции Агамемнон должен быть царем Микен.

Собаки лижут кровь Приама: проблема достойного погребения в «Илиаде»

Часто бывает, что в качестве ужасного, неприемлемого и нечеловеческого обычая выступает обычай другого народа, конкурента в ценностном поле. Такой отзвук чужой нормы Клейн находит в несостоявшемся погребении Гектора.

В фольклоре все пророчества сбываются. Когда Алёнушка говорит Иванушке: «Не пей, козлёночком станешь», ясно, что вскоре он выпьет и козлёночком станет, и сестра его предупреждает, чтобы слушатель знал, что будет дальше. В «Илиаде» же есть нарушение этого правила, которое касается гибели Гектора.

Боги, Андромаха и царь Приам предупреждают Гектора или опасаются, что победитель Ахилл отдаст его тело птицам и собакам. Сам Ахилл говорит Гектору, что после победы отдаст его тело птицам и собакам. Между тем в поэме этого не происходит.

«Можно было бы подумать, что у Гомера это просто оригинальный художественный образ смерти без погребения, когда покойник брошен на произвол судьбы, но в таком случае естественно было бы ожидать, что труп станет пищей хищных птиц, трупных мух и червей, но вряд ли собак, еще того маловероятнее – собак самого умершего. Между тем вот какою предвидит свою смерть царь Приам:
Псы и меня самого перед дверью моей напоследок,
Алчные, будут терзать...
Сторожевые собаки, их выкормил сам у столов я, –
Крови напившись моей, одурелые, лягут у двери
(XXII, 67–70; пер. В. В. Вересаева)».

Клейн делает вывод, что это не просто выдумка поэта, а отголосок древней правды другого народа. Дело в том, что в Азии греки столкнулись с народом, для которого погребение в виде растерзания птицами и собаками, было нормой. Это персы, которые считали, что нельзя осквернять землю трупами, и хоронили кости только после того, как их объели именно птицы и собаки. В зоне иранского культурного влияния умерших на какое-то время оставляли на верхушках башен или на деревьях. В каждом городе был похоронных дел мастер, заботившийся об общественных собаках, которые использовались при общественных захоронениях. Богатые люди еще во времена Цицерона, через тысячу лет после Приама, выращивали собак для собственных похорон.

Именно этот арийский обычай, предписанный Зенд-Авестой, сохранился в «Илиаде», хотя и со сменой его смысла. Несомненно, в первоначальных версиях эпоса пророчество сбывалось: и Приам, и Гектор были похоронены по арийскому обычаю. Однако создание их образов как добродетельного царя и великого героя привело к тому, что отвратительный грекам (хоть и принятый у троянцев) обычай уже невозможно было к ним применить, это разрушало образ. Поэтому древняя норма, хоть и не исчезла совсем, ушла в придаточные предложения, угрозы и несбывшиеся пророчества.