January 3rd, 2021

«Уверен, небо слышит нас. И посылает то, что надо»

Как только я вопросила мироздание, кто и зачем Апдайк, информационное море вынесло к моим ногам ссылочку на Арзамас, лекцию Андрея Аствацатурова об американской литературе вообще и Апдайке в частности:
https://arzamas.academy/courses/64/4

Апдайк – кальвинист-мифолог

Основные положения лекции Андрея Аствацатурова об Апдайке следующие. Безусловный гений. Кальвинист по существу, всегда полемизировавший с экзистенциалистами на тему осмысленности мира: если для Сартра мир нечеловекоразмерен и полностью бессмыслен, то для Апдайка мир хоть и не имеет смысла, но подчиняется замыслу, а замысел человек может реализовать в своем труде на том месте, где он находится. Такая живая иллюстрация книги Макса Вебера о протестантской этике.

В своем самом значительном романе «Кентавр» Апдайк на всех уровнях текста применяет прием, которому была суждена большая жизнь в литературе постмодерна: изображение древнегреческих богов в виде наших современников. В провинциальном американском городке живут под другими именами кентавр Хирон – отец героя, Прометей бунтующий – сам герой, Зевс – директор школы, трудовик Гефест, богиня Венера и ее любовник Марс. Что характерно, всё это буйство мифологем структурируется христианскими идеями о жертве, смирении, подчинении Замыслу.

Если говорить об американской литературе, то постоянное сравнение Юлы Варнер с Еленой Прекрасной у Фолкнера – это движение в том же направлении, хотя и не развернутая полностью структура. Если говорить о современной русской литературе, этот прием реализован в нашумевшем романе Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него», который удостоен приза критического жюри литературной премии НОС (2017) и премии «Национальный бестселлер» (2018), а также экранизирован и поставлен на сцене в Центре современной драматургии (г. Екатеринбург) в 2019 году и в Гоголь-центре (г. Москва) в 2020 году.

И конечно не будем забывать историю аспиранта Фёдора в книге «Овидий в изгнании» Романа Шмаракова. В этой энциклопедии русской литературы есть всё, есть и мифологизация обыденности.

Не скажу, что это достаточный побудительный мотив для дальнейшего знакомства с творчеством Апдайка, но как минимум некоторая ясность появилась.

Как Фолкнер превращает читателя в персонажа

О Фолкнере я читала мало. Он сам по себе так великолепен, что никакие сведения, разъяснения и уточнения не могут ничего прибавить. Я всегда руководствовалась мыслью, что чем читать о Фолкнере, лучше в это время почитать самого Фолкнера. Так что лекция Андрея Аствацатурова из того же цикла об американской литературе на «Арзамасе» оказалась, наверное, первой критикой Фолкнера, с которой я ознакомилась.

Во-первых, приятно, что люди любят Фолкнера за то же, за что и я: за единый мир, который он описывает во всех своих романах, за многоголосие персонажей, представляющих одну и ту же историю под разными углами в разное время, и чтобы понять происходящее в одном романе, нужно прочитать несколько других. И конечно же, за манеру письма. Основной прием Фолкнера состоит в полном удалении обобщений: читатель сразу оказывается в ситуации, которую он видит глазами одного из персонажей, не зная начал и окончаний, а также того, что и почему происходит.

Никаких подсказок читателю, и в этом Фолкнер сходен с Достоевским. Нужно самому вникать, разбираться на каждом шагу, что происходит, почему сказано именно это и к чему всё движется. Однако когда читатель входит в этот мир, он уже остается там навсегда. Истории обрастают подробностями, мелькнувшие на обочине сюжеты развиваются дальше в новых книгах, читатель входит в сад расходящихся тропок и гуляет по нему сколько угодно.

Как верно заметил лектор, Фолкнер превращает читателя в одного из своих персонажей, и это удается ему лучше, чем кому-либо другому. Как я писала в «Локусах и фокусах….», всё это многоголосие и развилки реализуют принцип создания и функционирования фандома, и с этой методикой можно сейчас столкнуться много где, но я это поняла по книгам Фолкнера.

Во-вторых, я узнала из лекции о влияния и источниках вдохновения. Это Анри Бергсон, Федор Достоевский и Джозеф Конрад. Об Анри Бергсоне можно было легко догадаться. Им вдохновлялся Пруст и все, кто пытался изобразить время. Движение во времени в разных направлениях, ассоциации, пробуждающие эмоции и привязывающие впечатления к определенному событию, весь этот комплекс идей о живом времени и текучем сознании, он безусловно восходит к Бергсону. От Достоевского – моральная и экзистенциальная проблематика, а также отмеченное выше сходство в манере обращения с читателем. А вот Джозеф Конрад был для меня полной неожиданностью. Поляк, который сознательно стал писать на английском, чтобы завоевать более обширный рынок англоязычной литературы, он всегда вызывал у меня в первую очередь сожаление, и только во вторую восхищение его мастерством. Видимо, отказ от идентичности оказался более чем успешным, раз он повлиял на таких звёзд, как Фолкнер и Борхес. Из книг Конрада пришел сильный герой и взята тема противостояния человека с природой.

Пишу о Фолкнере и всё яснее понимаю, что стоит, пожалуй, вернуться к старой стратегии: пока есть несколько праздничных дней, перечитать «Особняк» или «Авессалом, Авессалом».