October 2nd, 2020

Мулан феминистическая

Диснеевский мультфильм «Мулан» и «Гусарская баллада» – две мои любимые реализации сюжета «девушка в армии».
Мультфильм основан на сюжете древнекитайской народной песни. Мультфильм я пересматриваю регулярно, знаю практически наизусть и не устаю им восхищаться – в нем в меру юмора и пафоса, сюжет завершен и каждая деталь на своем месте. Те качества героини, которые делают ее непригодной для традиционного пути невесты, оказываются основой ее успеха в армии. И качества эти не специфически женские. Это смекалка, нестандартное мышление, быстрота реакции – свойства характера, равно присущие и китайской народной героине, и Василию Тёркину.

Предполагая, что такой идеальный баланс второй раз воссоздать невозможно, я ожидала экранизации этого года – фильма «Мулан» скорее с опасением, чем с нетерпением.

Опасения оправдались. Глядя на роскошный китайский антураж, как-то забываешь, что фильм снят не в Китае, а в Голливуде. На первом плане в фильме не защита родины и воинское братство, а женская солидарность перед лицом общества, которое травит и не понимает особых женских талантов. Из сюжета убрали Мушу, то есть трикстера, юмористический элемент, и капитана Шана, то есть романтическую линию, которая объединяет двоих равноценных персонажей, способных оценить и признать таланты друг друга. Остались трюки, спецэффекты и бегание по стенам, то есть ничего – чистая идеология.

Двое у моря

В двух книгах разных писателей, написанных на разных языках и скорее всего независимо друг от друга, встречается один и тот же топос: девочка и взрослый у моря. Лето, солнце, бесконечное небо и два человека, которые почти не говорят друг с другом, но у каждого в душе идет интенсивное выстраивание себя, невидимое и тихое, и в то же время настолько напряженное и мощное, что надолго задает вектор жизненного движения. Взрослый в этой паре не является отцом или родственником девочки. Зато он является писателем.

Впервые этот топос я встретила в книге Паустовского «Повесть о жизни», которую читала летом 2014 года. Это был очень удачный выбор, который сразу задал верный масштаб переживаемым в тот год историческим потрясениям.

Паустовский описывает, как по жизненным обстоятельствам в Гражданскую или сразу после он вынужден был жить в глухой глуши, близ Одессы, над Черным морем, совершенно один, и питаться практически подножным кормом. В эту избушку, где писатель коротал свои дни, его знакомый привез вдруг девочку: мама ее сильно заболела, побыть с ней некому, можно ее здесь оставить? Вот и хорошо, спасибо большое. Девочку оставили в чем была с совершенно незнакомым человеком, и забрали через несколько недель. Вот эти два одновременных и параллельных существования, два герметичных внутренних мира, которые помещены рядом топографически, но совершенно недоступны друг другу во всех остальных смыслах, поразили меня какой-то архетипической простотой и выразительностью.

Я сразу узнала этот сюжет в совершенно неожиданном месте – в «Александрийском квартете». Правда, там это не случайная встреча, девочка – дочь покойной подруги писателя, живут оба в обустроенном доме, хорошо обеспеченные, и гораздо долее одного лета. Однако изолированность миров очень похожа. Писатель на самом деле живет в своей книге – в том самом «Александрийском квартете», в котором читатель и встречает его и эту девочку. Писатель всё время пишет – за столом на улице, под ветками деревьев, под мягким средиземноморским солнцем. Девочка купается и гуляет, почти всё время в молчании, так же, как и ее русская ипостась. И так же, как и над Черным морем, создается в этой точке роста ее душа, формируется совершенно непостижимая личность.

Обычно я легко вижу архетипы и бродячие сюжеты. Здесь же, помимо того, что это своего рода идеал отношений взрослого и ребёнка, мне и сказать нечего.

Лестригоны на границе миров

Короткая повесть Куприна «Лестригоны» оформляется не единством сюжета, а единством места действия. Это очерк о жизни и нравах жителей Балаклавы времен Куприна, то есть конца XIX века.

Лестригоны у Гомера – это народ, живущий на берегу моря-Океана. О том, что Океан – граница с царством мертвых, и на берегу его живут народы потусторонние, великаны и нелюди, я писала не так давно в цикле заметок по мотивам книги А. И. Иванчика «Накануне колонизации», о представлениях, которые бытовали древних греков во времена Гомера. Лестригоны – такой народ, живущий у входа в Аид. Куприн выбирает это название, потому что жители Балаклавы – греки, что связывает их с древнегреческим эпосом, и кроме того, они живут на берегу Черного моря, как лестригоны, от которых быстро и вовремя спасся Одиссей многомудрый, когда увидел, какая судьба постигла посланных им разведчиков:

Много сбежалося их, великанам, не людям подобных.
С крути утесов они через силу подъемные камни
Стали бросать; на судах поднялася тревога - ужасный
Крик убиваемых, треск от крушенья снастей; тут злосчастных
Спутников наших, как рыб, нанизали на колья и в город
Всех унесли на съеденье. В то время как бедственно гибли
В пристани спутники, острый я меч обнажил и, отсекши
Крепкий канат, на котором стоял мой корабль темноносый,
Людям, собравшимся в ужасе, молча кивнул головою,
Их побуждая всей силой на весла налечь, чтоб избегнуть
Близкой беды: устрашенные дружно ударили в весла.
Мимо стремнистых утесов в открытое море успешно
Выплыл корабль мой; другие же все невозвратно погибли.

Куприн сознательно выстраивает образ жителей Балаклавы как древнего, архаичного народа, живущего вне времени, наедине со стихиями – морем, небом, вином. Хотя рыбацкий промысел протекает в современных условиях, все персонажи очерков – скорее типажи, чем личности. Такие моряки и рыбаки могли появиться здесь и во времена Гомера, и во времена Куприна.

Берег Черного моря – граница двух миров еще в одном смысле – это граница моря и степи. Повесть Куприна стоит в ряду произведений, которые приобщают окраину Великой Степи к греческому миру, показывают древние формы жизненного уклада, которые в силу своей принадлежности к миру хаоса не принимают никакой формы, и потому выживают в любое время и в любую эпоху, составляя фон – с трудом поддающийся описанию, но неистребимый как море, степь и смерть.

Это еще одна возможность самоосмысления окраин Великого Поля, как названы эти территории в поэме Елены Заславской «Nemo». Если одним крылом это пространство захватывает Крым, другим оно обволакивает нынешний Донбасс – дно бывшего моря Тетис, мир Дикого Поля и Великой Степи, мир Южной России и Новороссии.