July 22nd, 2019

"Девятое термидора" Алданова

Первая часть известной тетралогии известного писателя белой эмиграции Марка Алданова (псевдоним, настоящая фамилия Ландау). Тетралогия посвящена событиям Французской революции 1789 года, юбилей которой отмечали в текущем году, а также эпохе наполеоновских войн. Книга прославила автора как исторического писателя. На мой взгляд, это очень печально, поскольку роман просто неудачный, и с формальной, и с идейной точки зрения.

Со стороны формы у меня два замечания. Я совершенно не ожидала в образчике прозы номинанта на Нобелевскую премию встретить литературный приём "немцы внезапно говорят по-немецки", и как писал когда-то Роман Шмараков, особенно в тех случаях, когда им надо сказать "Ja, ja" или "Guten Tag". В русском тексте, который описывает приключения русского офицера и дипломата, знающего европейские языки, беседы иностранцев передаются на русском. И вдруг внезапно посреди разговора то француз скажет что-то на французском, то англичанин на английском. После этого разговор течет как ни в чем не бывало снова на русском языке, а читатель думает: "Что это было?". Я до конца книги так и не привыкла.

Второе замечание: автор не решил задачу стилевого разнообразия (или однообразия, как угодно). Персонаж его живет в конце XVIII века и ведёт дневник. Когда он пишет в дневнике, текст стилизован под докарамзинскую прозу. Когда же он не пишет, а говорит или думает, это современная речь человека XX-го века. Поскольку остальные персонажи не ведут дневник, они разговаривают таким же образом - на современном языке, с учетом первого замечания. Это производит впечатление непроработанности и бессмыслицы. Капитан Блад и благородный Атос пишут как говорят и говорят как думают, читателю не показывают контраста с настоящим языком эпохи, и благодаря этому срабатывает эффект присутствия. Здесь же совершенно непонятно, чего автор хотел добиться. Ничего внятного у него не получилось.
Collapse )

Протестантское влияние на русское богословие в XIX веке

И результат этого влияния:
"О современной русской религиозной философии [начала XX века] привыкают говорить, как о каком-то очень своеобразном творческом порождении русского духа. Это совсем неверно. Напротив, замена богословия “религиозной философией” характерна для всего западного романтизма, в особенности же для немецкой романтики. Это сказывалось и в католическом спекулятивном богословии романтической эпохи. И в русском развитии это один из самых западнических эпизодов.

Так характерно, что Н. А. Бердяев всего больше питается именно от этих немецких мистических и философских истоков, так и не может разомкнуть этого рокового немецкого круга. В этом отношении очень показательна его главная из предвоенных книг: “Смысл творчества, Опыт оправдания человека” (1916). И в ней он снова отступает из “исторического христианства,” в эзотеризм спекулятивной мистики, к Я. Беме и Парацельсу, воинственно отталкивается от святоотеческого предания. “Ныне омертвела святоотеческая аскетика, она стала трупным ядом для нового человека, для новых времен.” Бердяев весь в видениях немецкой мистики, и она для него загораживает опыт Великой Церкви. Это одно из самых характерных искушений русской религиозной мысли, – новая фаза утопического соблазна".
Флоровский, "Пути русского богословия"